Инна Иохвидович

От Белгорода до Харькова. Рассказы

ПИСАТЕЛЬНИЦА  ПИСЕМ

 

            Первое своё письмо она написала давно. Как казалось теперь в незапамятные времена. Но помнила его почти дословно. Адресовано оно,  было в райисполком, и писала она его от имени старушки, бывшей некогда председателем женсовета, члена, еще ВКПб с дореволюционным стажем, бабушке своей бывшей одноклассницы Лёльки. Бабушка жила  в проходной комнате в   коммуналке со своими потомками в трёх поколениях ,были и  правнуки, а дочери-пенсионерке было за семьдесят. Тогда  Дина почему-то и  взялась за написание этого письма, её, ещё с детства прозвали «борцом за справедливость»! Но ведь в школе все сочинения , начиная со «Слова о полку Игореве» в  пятом  классе и до образа Макара Нагульного в «Поднятой целине» на выпускном сочинении, списала ?! Но, написав,   то письмо, сама   над собой и подсмеивалась, над своим, как считала она, «бредом справедливости».

            Но произошло невероятное, Дина вдруг сама себя почувствовала этой женщиной, этой старухой, чьей внучкой была Лёлька. И она «помнила» и о своём прошлом существовании, при царской власти, и после революции, о своих умерших двух мужьях, о  единственной дочери и о мёртворождённом сыне, о внуках и правнуках.  О жизни, в бараках на стройке, о коммуналках в разных городах, куда её направляли по работе, о женсоветах, ею организованных, о различных женских судьбах её подруг, наверняка уже умерших, а вот ей всё неизвестно отчего живётся да живётся, и вот уже в двух комнатах  в небольшой коммуналке. Захлёбываясь слезами,  писала  о том, как  особенно тяжко пришлось  после войны, когда  с семьёй вернулась из эвакуации. И  о том, что уж,  сколько десятков лет как окончилась война, а она всё продолжает жить  с немолодой уже дочерью,  с  внуками и с их, немалыми уже семьями, где и правнуки появились.  И, удивительным для Дины было то, что она, «старухой»   ощущала  себя, да и свою  «дочь»  чужими среди молодых и младенцев, и  оно не покидало  её  даже во сне…

            И это не её, не Динины руки, печатали текст на машинке, ей даже чудились они,  со сморщенной кожей, со старческими пятнами, исхудалые старушечьи.

            Это и озадачило молодую девушку и смутило. Кто же писал, кто диктовал этот текст?

Но главное потрясение было впереди, уже через семь месяцев, старшие в этой семье, сама бабушка и её пожилая дочь обживали свою  изолированную однокомнатную квартиру в спальном микрорайоне. старуха радовалась, что теперь  умереть она сможет   не в коммуналке, а в своей, без чужих людей,  пусть и в  крохотной, но изолированной  квартирке

            Тогда-то одноклассница и сказала Дине: «У тебя лёгкая рука!»

            И вправду, за долгие  годы написала она множество писем, и многим помогла. Куда только не приходилось писать, в обкомы, горкомы КПСС,  в исполкомы всех уровней, в президиумы съездов КПСС,  и партийных конференций, в различные министерства и ведомства,  в Международный Красный крест, в ЮНЕСКО, в посольства  разных стран,  в Госдепартамент США, и раз даже в Организацию Объединённых Наций!

            К ней, со своими горестями, недоразумениями, попранными правами приходили не только знакомые  или знакомые знакомых, но часто звонили или приходили  вовсе незнакомые люди, что как-то  услыхали о ней и бросились за помощью к ней, узнали,  о её умении писать «письма». Часто она предупреждала своих «посетителей», о том, что и её «письма»  не гарантируют стопроцентного успеха. Но люди верили, то ли ей, то ли в неё, словно её письма обладали некой волшебной силой.  Иногда и она, посмеиваясь  над этой их уверенностью,  начинала тоже верить в лучший исход. Наверное,  оттого, что всё никак не могла в ней погибнуть детская вера в то, что всё образуется, все будет хорошо!

 

            Сама же Дина  считалась неудачницей не только в личной жизни, но и всём остальном. Одинокая, немолодая, до пенсии ей оставалось совсем немного , Тогда, в девяностые  даже и  работающие  не всегда были уверены в получении зарплаты. Но сама она не очень задумывалась о нескладности своего существования. Родители её умерли, близких родственников у неё не было, мужчины тоже. Какой- то неприглядной была, не то, чтобы некрасивой, но не влекущей. Вот, частенько слушая Б.Окуджаву, особенно его старые песни на плёночном магнитофоне про то, что «ненужной была, никуда не звала», её постоянно    наталкивало  на мысль о том, что это о ней сложено. Но, и мир, и своё место в нём, не воспринимала Дина трагически, а спокойно, как  данность. И, даже, когда  закрыли организацию, где она служила экономистом, то Дина не обеспокоилась, а  устроилась  работать вахтёром  с чудесным графиком – сутки работать,  трое суток отдыхать. И была этим обстоятельством очень даже довольна, потому как в свободные дни можно было никуда не спешить, не торопиться. Её отличала эта её особенность «позитивного», как нынче говорят мышления. Во всём всегда находить что-то хорошее, чему можно порадоваться. И любила она напевать песенку из кинофильма «Служебный роман»: «про природу, у которой нет плохой погоды или про осень жизни, как и осень года надо не скорбя благословить» Она всё и принимала, подчас без особой радости, но и без глубокого сожаления…

            Наверное, так бы всё и продолжалось,  если бы,  не обрушилась на неё болячка эта.

            Поначалу Дина не обратила внимания на красные пятнышки,  вдруг возникшие на теле. Да и заметила их не сразу, она не привыкла разглядывать себя и даже в зеркало смотреться, что в ней-то интересного  рассматривать.

К тому ж была зима,  и в плохо отапливаемой квартире, было не до созерцания в зеркале нагого женского тела.

            К весне вроде бы ничего не изменилось, только этих кроваво-красных пятен становилось всё больше. И они словно бы «поползли» и по рукам и по ногам. А впереди было лето! И как всякому одинокому человеку Дине было ведомо, что кожные болезни  особо отделяют человека от всех других людей.

Теперь, даже приходившие  к ней люди, те, кому надо было написать «послания», с  опаской  посматривали на её руки,  на клавиатуре пишущей машинки.

            Пришлось ей обратиться к врачу. Дерматолог тут же отослал её к другому специалисту. Да не просто специалисту, а к онкологу! Но районный онколог, не разобравшись, что  к чему,  в свою очередь отослала её в городской онкологический диспансер. Там делали всевозможные анализы, да те ясности не внесли. Диагноза по-прежнему не было, а положение стало критическим. В эти дни, бредущей по улице Дине казалось, что все прохожие только и глазеют, что  на её руки и ноги. И это, при том, что носила она длинные, по щиколотку, юбки,  и рукава летних платьев  до кисти. Разве, что в жару не смогла себя заставить надеть вместо босоножек туфли. Только сандалии, полностью оголяющие стопу, перестала носить.

            Но и этой своей болезни Дина нашла  определённое утешение, что ли. Нынче она была благодарна своему одиночеству и только сама себе и говорила: «Как хорошо, что у меня никого нет, и никто не может видеть меня нагую, никто не задаёт нервирующих вопросов, никому ничего не нужно объяснять!»

            Врач из онкологического диспансера,  дал направление на обследование в стационар. С условным диагнозом: «кожная форма геморрагического васкулита». В публичке, пролистала книгу «Классификации болезней» «кожной формы» этой болезни так и не обнаружила.

            В стационар ложиться отказалась. На вахтёрской работе, которой дорожила (к тому же безработица росла в независимой Украине), многие ушли в отпуск, лето ж…

            По рекомендации знакомых пригласила частного врача, опытного терапевта по фамилии Ворона. Он и предложил Дине пролечиться гормонами?! Гормонального лечения опасались все, и она не была исключением. Но Ворона убедил её в том, что минимальная доза финского препарата излечит. И правда,  через неделю кожа очистилась!  Болезнь, так и оставшаяся неведомой, отступила перед гормонотерапией, оставив после себя только страх. Но со временем угас и он.

            Прошло два года, как во время купания Дина обнаружила на ноге то ли два, то ли три, никому кроме неё невидимых, розоватых пятнышка! Она не запаниковала, как в первый раз, а решилась на самый отчаянный шаг в своей жизни – на эмиграцию.

            А ведь когда-то казалось, что ничто не сможет подвигнуть её на это. Пережила же она период, когда не платили зарплату, а пенсии задерживали на месяцы; пережила если и не совсем голод, то недоедание. Всю одежду давным-давно сносила, но продолжала носить это вовсе изношенное. Да и за письма с людей, что по-прежнему шли к ней со своим горем и бедами,  денег  брать не стала, правда не стала, как прежде, отказываться ни от банки растительного масла, ни  от пачки риса…

            Однако вновь вылезшая наружу неведомая хворь, сразила её. Денег не было ни на оплату врача, ни на лекарство. Да и самого того врача, этого Вороны не было. Никто не знал, умер ли, уехал ли. Вдруг пришло Дине в голову страшное совсем, про то, что, наверное ,у неё  Э Т О! Оно повергло её в панику!. Самым страшным в жизни считала она даже не предстоящую боль, а собственную беспомощность! И решилась она уехать, в Германию. Где ж лучшая медицина, когда всё от палочки Коха до лучей Рентгена, всё оттуда…

            Да уехать-то оказалось непросто, да ещё и «невезучей», как она. Но всё-таки преодолела она все препятствия, так страшила её возможность стать обузой, даже для государства. Оставалось лишь получить загранпаспорт, а в него уже проставить выездную визу. В ОВИРе стали тянуть  время, а его не было. Разрешение на переезд на  постоянное место жительства в Германию  подходило к концу. Срок истекал. Тогда решилась Дина на крайнюю меру – написала письмо начальнику областного ОВИРа. Впервые в жизни письмо от самой себя,.о себе, о своей болезни, о том, что ждёт её впереди. При том, что знакомые уверяли, что делать этого категорически не следует, как бы ещё чего хуже не вышло.

            На приёме у начальника ОВИРа она сказала, что просит об ускорении получения паспорта и подала своё письмо.

            Полковник милиции до того, смотревший в стол и на свои какие-то бумаги, после прочтения письма впервые посмотрел на Дину, прямо ей в глаза. Не говоря ни слова,  написал что-то в правом верхнем углу. Как оказалось – спасительную резолюцию! 

            Беззвучно, про себя, здесь же в помещении ОВИРа благодарила Дина Господа за помощь в лихую годину.

            Позже, уже в  Германии, часто вспоминался ей взгляд высокопоставленного милиционера, будто пронизывающий её, тяжёлым был этот взгляд, но она под ним не дрогнула, выдержала…

            Оказалась она провидицей, сама предсказала она свою судьбу, свою болезнь…

            Почти два года провалялась она по больницам в Германии. Сказал ей  оперирующий врач, что шанс у неё прожить пять лет,  есть. А дальше она и не загадывала

            А проживала Дина всё в общежитии, в ожидании дешёвой социальной квартиры. Её не тяготило,  что уже годы прошли со дня приезда, а она всё в общежитии живёт. Она и в этом умудрилась найти позитив. «Вот как хорошо здесь жить, много приятных и хороших, к тому же русскоязычных соседей» Да и общежитие было гостиничного типа, что неприхотливую Дину вполне устраивало.

            Одно только было совершенно  удивительным. Она-то считала, что письмо начальнику ОВИРа будет последним письмом к властям  в её жизни. А здесь ей снова пришлось продолжить свою «писательскую деятельность» Не учла она того, что государство, любое государство, против человека,  против маленького человека. Ему, человеку этому всегда и везде о т к а з.

 Только теперь, задним числом., стало Дине ясно, что когда на письма, прошения от имени тяжелобольных,  приходили «положительные» ответы, то это означало лишь, что  «начальники» - отправители либо сами были больны, либо переболели они  или их близкие. Это чувство тождества, возможность представить себя на месте больного,  понимания ситуации, и давало  возможность надеяться на лучшее…

Она часто вспоминала милицейского чина, всматривавшегося в её лицо. Потом, от знакомых она узнала, что и он заболел раком, ушёл в отставку. Значит, что-то знал он  о себе, либо предчувствовал. О дальнейшей его судьбе так никто ей ничего не написал.

            Здесь она тоже писала для людей прошения или жалобы  в разные инстанции. Но почему-то толку, от её писем,  как там, на родине, было мало, ну совсем мало.

            Дина объясняла себе это тем, что знания её немецкого языка недостаточны, что ей сложно, что не может она донести всю глубину  горя или волнения людей  как на родном русском. В чиновничью психологию она не вдумывалась. «Они повсюду, во всём мире одинаковые» - думалось ей. Но один случай  заставил её задуматься.

            В одной из комнат общаги жила болезненная пожилая женщина. Все называли её просто – баба Аня. Случилось так, что она неожиданно быстро скончалась, и не от своих многочисленных болезней, а подавившись сухариком. Смерть была мгновенной.

            Дина оказалась  невольным свидетелем  разговора между социальным  педагогом, помощником эмигрантов в их адаптации и интеграции и  молоденькой хорошенькой  женщиной, работницей социального ведомства, что приходила в общежитие раз в неделю.

- Соня! -  обратился социальный педагог к девушке, разбиравшей на столе в служебном помещении  свои бумаги,  -  Вчера умерла фрау Галина!

- О,-  удивлённо приподняла бровки молодая женщина, контактировавшая с бабой Аней больше двух лет, и буркнула, -  жаль!

Склонившись над своими бумагами, она  вычеркнула что-то из своего списка, а  что-то дописала напротив фамилии покойной.

Вот это невыразительно «жаль»  при известии о кончине знакомого тебе человека и поразило Дину! Но по привычке она стала себя успокаивать тем, что должно быть немцы не слишком эмоциональны!

Её начало обескураживать то, что письма её не достигают цели, а люди, что искали помощи у неё и вовсе отчаивались. «Нет правды на земле…» всё чаще про себя повторяла она…

А тут к ним в общежитие вселили семью из трёх человек: мужа и жену глухонемых и их сына - говорящего подростка..

Разговорившись как-то с мальчиком, она узнала, что они не  недавно приехали  Оказалось, что  общежитие, в котором они жили,   ликвидировали и их переселили сюда. Она узнала, что живут они в общежитии уже седьмой год?! Сначала Дина решила, что ослышалась, но это оказалось, хоть и невероятной, но правдой?!

Мальчишка учился в гимназии, раз в год вместе с  родителями ходил он в Городской жилотдел получать свидетельство о праве на  недорогую социальную квартиру для малоимущих.  Глухонемые работали, как и когда-то в России на производстве, там же работали такие же, как и они, инвалиды.

              Дина была потрясена судьбой этой семьи в Федеративной республике. Двое стопроцентных инвалидов в течение шести лет, уж и сын их из ребёнка в подростка превратился, не могли получить нормальное жильё в стране, где особенно чутко относились к инвалидам, в стране, приверженной демократическим ценностям?!

            Лёнчик, так звали мальчишку, рассказал, что родители хотели получить квартиру в доме, оборудованном,  для проживания таких же инвалидов, как они. Но чиновники из жилотдела,  постоянно отказывали им в этом, предлагали другие, для нормальных, не больных людей…

             Он же рассказал Дине не только историю своей семьи, но и о заветном желании родителей иметь ещё ребёнка- девочку. Она узнала, что и отец и мать Лёнчика родились обычными, слышащими и разговаривающими детьми. Отец оглох, а позже и онемел после  сделанной ему прививки, а мать оглохла от осложнения скарлатины. Вот как, оказывается, судьба была жестока к этим людям…

            Не сразу Дина на это решилась. Долго раздумывала она, прежде чем приняться за письмо в защиту этой семьи. Ведь её никто об этом не просил, к тому ж она смертельно боялась отказа, точно приговора, прежде всего самой себе…

            Но решилась. Никогда, даже во время составления того письма в ОВИР, Дина так не переживала, беззвучно и бессловесно, так как теперь,  сочиняя главное письмо своей жизни. Она вложила в него всю свою душу, всё…

            Отказ был бы равнозначен полному крушению: веры в жизнь, в смысл её, да что там, во всё на свете…

            Наконец, запечатав, отнесла  она на почту и отправила заказным письмом на имя  бургомистра. Обратным адресом дала она, общагу, на имя  семьи глухонемых.

            Каждый день, встречая Лёнчика,  она пыталась понять, что либо,  по выражению его лица. И ежедневно, то плакала до рыданий, а то, воодушевлялась, и верила неистребимой  верой, что всё  будет хорошо,

            Так прошло две недели. Дина уговаривала себя, что нечего ждать быстрого ответа или решения, что в Германии всё происходит неторопливо, неспешно, будто жизнь предстоит, если и не вечная, то очень долгая.

            Но явился к ней сияющий Лёнчик и торжественно возвестил, что дали им квартиру, такую  как должно для подобных инвалидов!

            Дина сдержалась при нём и от слёз радости и от длительных расспросов. Только обняв, чмокнула подростка в щеку.

            В тот же день в трамвае встретила она радостных глухонемых, те жестами пытались «рассказать» ей обо всём.

            В тот же вечер перед сном благодарила она Всевышнего за помощь, за благословение в осуществлении задуманного…за всё…

 

            Больше двух лет не видала она никого из этой семьи. Но как-то в истаивающий от жары полдень встретила она в тенистом парке  глухонемую, что катила  открытую коляску со  спокойно спящей в ней девочкой. Дина увидала капельки пота на крохотном носике  малышки. И сердце сжалось от нежности, словно это было её дитя…

 

 ДВА СЛУЧАЯ ИЗ ЖИЗНИ АНИ

 

Рига. 13 августа 1950 года.

 

            Аня повзрослела за один день. А ведь ей 13 августа было всего лишь четыре с половиной года. А люди, сборище людское, толпа, навсегда  связались у  ребёнка  с предвестием, да что там предвестником, лицом,  ликом самой Смерти!

            А имя всему этому тоже узнала – Маяковский! Так назывался тот прогулочный пароход. Только потом, читая книжку,  про «Что такое хорошо и что такое плохо», узнала она, что это фамилия давно умершего человека-поэта.

            Когда в школе Ане пришлось учить стихотворение «Теодору Нетте – пароходу и человеку», то ей прямо в классе  стало плохо.

            Позже она объясняла невропатологу  «Понимаете, опять Маяковский, опять пароход…»

Мама  кое- как смогла объяснить ничего не понимавшему врачу, что после войны они с мужем и маленькой дочерью жили в Риге.

А там, при послевоенной скудости развлечений, решила она с дочерью, муж был в командировке, прокатиться   одним из первых рейсов на  вновь отремонтированном прогулочном пароходе «Маяковский».

            В тёплый воскресный полдень, радостные пришли они к причалу. Там уже было множество народа. Пароход вот-вот должен был подойти к причалу из своего первого рейса. Говорили, что на пробном рейсе к парку, возили пионеров из Москвы.

            Подошёл к пристани красавец-пароход. Но Аня, малышка Аня вдруг заартачилась,  истерически зарыдала и закричала, что она боится всего, и этого сверкавшего на солнце судна, и этих людей вокруг. И, начала умолять мать уйти отсюда.

            Пришлось матери с малышкой выбраться из толпы, где на них уже хмуро поглядывали из-за детской истерики портившей людям настроение в этот единственный на неделе выходной.

            Присели на скамейку, девочка  немного успокоилась, хоть подобно щенку продолжала  тихо поскуливать.

            Но, на их глазах произошло невероятное -  толпа ринулась на пароход, не давая возможности приехавшим из рейса пассажирам выйти. Люди запрыгивали на пароход, капитан кричал в рупор, но его никто не слышал и не слушал.  Молодые люди прямо  с набережной прыгали на верхнюю палубу. Народу было так много, что пароход постепенно погрузился в воду по самые иллюминаторы и начал раскачиваться. Когда он качался, то люди, не знавшие, что им делать бегали, то вправо, то влево. Многие ,пытаясь спастись прыгали с тонущего судна на причал. Мужчины бросали на лестницы жён и детей. Команда, по-видимому, утратила  контроль над судном, и его постепенно  относило от причала. Правда, отнесло недалеко, на несколько метров, обезумевшие люди стали прыгать в воду. Но отвесные стены набережной не давали возможности выбраться на берег. Людей была тьма, они цеплялись друг за друга и вместе шли на дно…

            Ощущение нереальности происходящего не давало  матери с маленькой дочерью уйти отсюда, они словно замерли не в силах не то, что уйти, а с места сдвинуться…

            Люди кричали, молили о спасении, корабль же неспешно погружался в воду…

            Набережная постепенно стала наполняться телами погибших, раненые кричали…

Только тогда словно бы очнулась мать, и, подхватив на руки дочь, понеслась прочь от этого проклятого места…

 

В этой катастрофе погибло много народа, сколько точно, не знал никто, взрослых и детей, раненых  было тоже множество. Никто только не знал, что раненой оказалась и девочка Аня.

Невропатолог это   понял.

 

А родители ничего особенного за ней не замечали, разве что девочка упорно избегала людского скопления, демонстраций, массовых праздников, стадионов, театров и всего подобного. Её и силой было невозможно заставить войти, то есть втиснуться в переполненный транспорт. Приходилось и родителям идти пешком вместе с нею.

У неё, как у животного, оказалось удивительное чутьё на  разного рода,  опасности.

Так, когда отец в марте 1953 года решил ехать на похороны Сталина, девочке исполнилось семь лет, она решительно этому воспротивилась. Это была даже не истерика, а длившийся два дня великий Плач! Соседи по коммуналке решили, что так ребёнок переживает смерть вождя и учителя.

 

В мае отец поехал в командировку  в Москву. Приехал оттуда подавленным. А вечером, почти шёпотом, чтоб уже наверняка не услыхали соседи, поведал жене и дочери о том, что рассказал ему пожилой родственник, тот жил в полуподвале на Трубной. Отец сказал, что была какая-то немыслимая давка, что множество людей раздавили насмерть, но об этом запрещено говорить. Родственник рассказал, что складировали тела, и что в их и без того полутёмной квартирке, из-за тел у окна, утром было темно, как в полночь.

Аня почувствовала, как в этом месте отцовского  рассказа к горлу подступил рвотный комок…

 

            С возрастом становилась она всё нелюдимей.

            Да ещё к тому же  прочла Аня коротенький рассказ Льва Толстого «Ходынка». Да сама как персонаж повествования  княжна  Голицына прожила и пережила  тот страшный день, то и  совсем на люди выходить перестала.

            Переехала она с родителями в Харьков, где те, когда-то, будучи студентами, жили.

            Там Аня и школу закончила.

 

             Не стала поступать в университет, оттолкнуло огромное многоэтажное здание, с множеством народа входившего и выходившего из него, а пошла в институт культуры, где всё было по-домашнему, не страшно…

            Девушкой Аня избегала танцплощадок, с матерными ругательствами и оскорблениями, там нередки были драки, изнасилования…

            Да и на институтские вечера совместно с военными училищами не ходила, ещё и потому, что все девушки с их курса выскочили замуж за курсантов.

            Всё это было не для Ани, чувствовавшей  исходившую от мужчин опасность.

            Да тревога почти никогда не покидала её.

 «Это у меня высокий уровень тревоги, да и ощущаю себя жертвой, потому и чувствительна  ко всему», - объясняла она сама себе.

            Родители умерли, одинокая Аня осталась жить в изолированной квартире, со смежными «трамвайчиком» комнатами.

            Работала она в библиографическом отделе, потому общалась большей частью с книжками. Шли годы, сворачивающиеся в десятилетия. Жизнь бурлила, но достаточно «далеко» от Ани.

            После выхода на пенсию устроилась она, как и другие с небольшой пенсией, вынужденные работать, вахтёром, с режимом  - сутки работы, трое дома.

            Аня была довольна доставшимся  ей в жизни уделом,  другим считала она,  куда хуже пришлось.

            Да вот стали одолевать её самые разные хвори. Это было и неудивительно, седьмой десяток шёл. Да вот беда, лекарства принимать Аня боялась. Да и сын знакомой работавший  провизором  не рекомендовал. А он-то знал это наверняка, сам работал на проверке лекарственных препаратов.

            Тогда  припомнила  Аня,  что в Киеве –  была  знаменитая школа гомеопатии. Да давно это уже было.  Старые специалисты умерли, а те, что помоложе,  разбрелись по свету или переехали в Москву  или Питер. Но одна из ведущих специалистов продолжала жить  в Киеве и ещё принимала. Вот  задумала Аня поехать к ней. Стала она собирать деньги. А ведь сумма немалая, за месяц не соберёшь. Ещё ведь и поездка да само пребывание в Киеве тоже денег стоили.

Но вот,  наконец, собрала она нужную сумму, на приём была записана заранее.. Купила  билеты  в кассе предварительных  заказов . Договорилась что приедет и на пару-тройку дней остановится у бывшей сокурсницы-киевлянки, та была вдовой, а взрослые дети жили  в Москве.

            Однако за неделю до отъезда началось в Аниной душе полное смятение. Тревога не покидала её даже во сне.  Она не могла понять причины её, источник отыскать. Да всё разъяснила соседка по подъезду, с которой довелось подниматься по «чёрной» лестнице, снова был отключён лифт.

- Всё это из-за майдана, и лифт отключают! – возмущалась женщина, она несла тяжёлую сумку с продуктами.

-Из-за чего?!- спросила её Аня, она тоже  несла тяжесть, книги из библиотеки.

Женщина с недоверием глянула на неё.

-Вы что, телевизор не смотрите? – как-то подозрительно спросила та.

-У меня его нет, - чувствуя себя  неизвестно в чём  виноватой, - пробормотала Аня.

Соседка сначала недоверчиво посмотрела на неё, потом даже довольная рассказала ей о том, что люди стоят на майдане за справедливость, чтоб ушёл нынешний президент, чтоб Украину приняли в Европейский союз, чтоб наконец всем жить по-людски…

Аня кивала головой, а сама думала, что имеет женщина в виду, когда говорит, «чтоб жить по-людски».

            Когда она, наконец, пришла   к себе домой, то уже знала источник собственной тревоги. Правда, от этого легче не стало. Что было делать теперь? Сдавать билеты, отменять договорённость с врачом, с подругой, её ждущей? Одни вопросы, они требовали ответов. Вот и задумалась Аня. Приёма у врача она ждала полгода; если сдаст билеты, предварительно заказанные, много потеряет денег, которых и так немного;  однокурсница уже приготовилась, тоже потратилась на встречу с нею……

Ничего не поделаешь, придётся ехать, как не жалобно ныло сердце…

 

 Киев. Поздняя осень 2013 года

 

Институтская  подруга жила в самом центре украинской столицы, неподалёку от Крещатика.

            В вечер приезда чаёвничали они на просторной кухне подруги. Та рассказывала о том, как они с покойным мужем хотели всегда жить в центре. И сколько сил приложили, не только нервов, но и денег  было вложено во  исполнения их мечты. Эта полногабаритная двухкомнатная квартира в «сталинке» досталась после ряда обменов, что длились даже не годами, а растянулись на десятилетие. И как они счастливы были  этой жилплощадью.

 Но внезапно, от обширного инфаркта умер муж, и вот теперь подругу даже квартира не радует. Решила  подруга после смерти мужа снова поискать семейного счастья, найти себе «друга», не тосковать же пенсионерке одной. Да во всех тех мужчинах, что встречались ей, она видела не столько претендентов на своё сердце, сколько на свою квартиру.

            Тогда же подруга поведала ей и о майдане. Стала жаловаться она, что цены на квартиры в центре резко упали. Что люди бегут из центра, не хотят жить вблизи майдана. Что покой потеряли в связи с ним. Да и ей самой уже не нравится здесь. Может когда закончится, то снова будет нормально…

            Молча, так что казалось, что она сочувствует подруге, слушала её Аня. Она-то сама  по-прежнему слушала по «Голосам» да по «Свободе» передачи о литературе, музыке, культуре… «Отравленная » годами политинформаций,  она  снова и снова приникала к старенькой «Спидоле». Либо убегала в шелест книжных страниц. Проживая «там» между корешками книги, в измерении ином…

На следующий день с утра поехала Аня к врачу. Но в регистратуре её попросили прийти на следующий день.

Разочарованная Аня по дороге домой заблудилась. И вышла она, на своё несчастье, на эту площадь Независимости, на этот самый майдан…

Через это скопище людское шла она, плачущей…

Казалось что уши вот-вот оглохнут от кричалок, да все они звучали одна страшней других: «Хто не скаче, той москаль!» И она, русская,  содрогалась от ужаса. «Коммуняку на гиляку! Не любила она коммунистов, из-за политинформаций не любила, да из-за общественных дисциплин, да из-за многого другого,  но в эти минуты почему-то забились в ней строки: «И тогда еле слышно сказал комиссар: - Коммунисты  вперёд, Коммунисты, вперёд!»  И, когда несчастная женщина услыхала: «Слава  нации!», то не выдержала и закричала, рыдая сама: «Люди! Остановитесь! Что вы все делаете тут?! Зачем брызгаете в лицо  милиционерам   газовыми баллончиками, зачем бросаете в них бутылки с зажигательной  смесью. Остановитесь, люди! Я боюсь вас!»

К ней подбежал какой-то парень, спросивший, откуда она.  Плачущая Аня  ответила, что из Харькова она приехала. Парень покрутил пальцем у виска.

А она  снова  закричала, очень громко, так что было слышно многим: в этом адском столпотворении, в  вавилонском смешении голосов, в  сатанинском грохоте  музыки

- Я БОЮСЬ ВАС, ЛЮДИ!

 

            Всё же Аня  попала в тот день к врачу, правда это был психиатр…

 

ОТ БЕЛГОРОДА ДО ХАРЬКОВА

 

            И был вечер...

 

Новый год.  Сидевшая за  «праздничным» столом, Мария Яковлевна всё вспоминала да вспоминала... Соседи  по «дому, для пожилых», уже спали, для них немцев католиков и протестантов, главный  праздник  произошёл   25 декабря -  Рождество.  31 декабря ночное небо над  городом   полыхало    большим  фейерверком,  да и то,  не в их, «пенсионерском», районе.  И становилось ей, то грустно, а то, будто теплело внутри, и хотелось плакать, но уже не от горести или отчаянья, а какими-то облегчающими слезами... «Вот уж, и вправду «печаль моя светла», - вытирала она глаза не уголочком носового платка, как прежде, а бумажной салфеткой, „Tempo“,(по-здешнему). Слёзы бежали  неудержимо, и вот она уже сморкалась в салфетку,  издавая трубные звуки,  и посмеивалась сама над собою. Ведь в её жизни, раздумывала она, много всякого  уместилось. Да, наверное, как и у многих,   но,  подкорректировала  она себя, нет, не как у многих. Ведь она Маша, Мария Яковлевна Цадкина, родилась полукровкой...

 

            Малолетней, ничего не понимавшей крохой очутилась Маша, с матерью, тоже Марией, на оккупированной  гитлеровцами территории. Отец – Яков Ефимович Цадкин был в Красной Армии. Маша-маленькая сама ничего не помнила о том времени, это потом она узнала обо всём из рассказов матери.  Может быть, и не довелось выжить девочке –  еврейке по отцу,  если бы не мать – Мария Ивановна Миронова. Та была гинекологом, а помощь  женщинам была нужна  всегда. Война  не отменила ни родов, ни абортов, ни воспалений придатков, ни бесплодия, ни...  Потому и спаслись мать с дочерью.

 

            Потом Маша-маленькая только содрогалась, когда мать заводила разговоры об оккупации. Да, как-то,  ей, уже взрослой, подвернулся   в книге И.Эренбурга «Люди, годы, жизнь»,  одна история,  о женщине-еврейке, тоже с дочерью,  тоже гинекологе, на Украине,  немцами захваченной. Эту женщину с дочерью, как и когда-то и их с матерью, прятали женщины. Но  ту женщину -  врача-гинеколога  пациентки    уговорили принять роды у жены старосты, смерть угрожала и роженице, и ребёнку.  Врач,  колеблясь,  согласилась. Спасла и мать, и дитя.  Староста же  выдал её эсесовцам.   Местные женщины, что  были обязаны ей своим здоровьем и здоровьем своих детей, а многие и жизнью, решили  спасти хотя бы малолетнюю дочку своего врача.  Женщина  поначалу было согласилась на это, но подумав,   отказалась, сказав, что «лучше пусть погибнет со мною, чем жить с вами!»  Маша-маленькая была потрясена  схожестью и, одновременно, несхожестью их судеб. Матери она не рассказала ничего, только в том, как прижималась к ней, было столько благодарной нежности,  что,  Маша-большая   удивлённо приподнимала брови, словно спрашивала: «Что  случилось?»

 

            Отец – Яков Ефимович Цадкин – артиллерист на фронте, на гражданке был, как позже и его дочь – учителем русского языка и литературы. Семья представлялась типичной,  как для разночинной интеллигенции царской России, так и для новой советской интеллигенции –  учитель и врач.

 Для Якова Ефимовича русский язык, а тем паче – русская литература были самой наиглавнейшей жизненной ценностью. Бывало,  говорил он своей жене: «Ты ж мне поначалу понравилась тем, что была полной тёзкой Машеньке Мироновой -  «Капитанской дочке». Она -  моя любимая героиня, а ты моя – Машенька!»  О себе он говорил : «Я состою  п р и  русской литературе!»  Был он добродушен и никогда не обижался на школьные, подчас и не невинные, шалости. «Не ведают, что творят»,-  махал он рукой.  У него, как и у многих советских интеллигентов, были, и не единожды, неприятности с менявшей время от времени своё название, организацией,  которую по-народному называли: Органы.

            Всё началось  с 1948 года во время компании по «разгрому» группы театральных критиков.  

             Его  вызвали в кабинет директора школы, где сидел,   не запомнившийся,  Некто (по выражению  директора).  Якова Ефимовича спрашивали, а ему, хоть и не хотелось, но приходилось отвечать.  Его  поразила длительность и  дотошность беседы, что больше походила на допрос! Некто вопросил, словно они находились в зале суда.

- Назовите вашу фамилию, имя, отчество, дату и место рождения!

- Разве вы не знаете? .

- Отвечайте, когда вас спрашивают!

- Цадкин Яков Ефимович, уроженец Витебска, 1910 года рождения

- Вот  вас характеризуют, как  человека преданного русскому языку и литературе. Но ваша фамилия – Цадкин, странная, надо сказать, фамилия?!

- Почему же, в Витебске были ещё Цадкины.  Скульптор- Осип Цадкин, мой земляк.

- Но вы же, - перебил его Некто, - простите за выражение -  е в р е й!

- Конечно, - я  русский еврей! И ещё, в этом словосочетании неизвестно, что более важно – существительное   е в р е й,  или прилагательное -  р у с с к и й!

 Тому нечем было возразить.

 

            После войны семья Цадкиных-Мироновых продолжала проживать в Белгороде.

 

            Правда неувязка вышла с паспортом у Маши-маленькой. Мать решительно настояла, чтобы в графе «национальность» стояло: «русская».  Она была неумолима: «Яша, ты не знаешь, чего я  в оккупацию натерпелась!  Как нам пришлось! Чудом выжили!» После этого муж виновато притих. Но когда речь зашла и о перемене фамилии тут уж воспротивилась Маша-маленькая. Она заявила: «Это моя фамилия, я к ней и привыкла, и не хочу другой!» Она говорила это искренне, потому что хотела поддержать отца,  который казался ей  «без вины виноватым».

 

            В 1957 году пришла пора Маше-маленькой в институт поступать. И Маша решила ехать в Харьков, поступать на филфак университета, по отцовской стезе пойти.

 

Харьков – большой студенческий, а в то лето Московского Международного фестиваля молодёжи и студентов особенно праздничный город, поразил Машу, особенно после провинциального Белгорода.

 

             В приёмной комиссии  университета, седая женщина, сначала посмотрела её заявление и аттестат зрелости. Потом взяла паспорт, и тихо, склонив голову и не глядя в глаза, произнесла: «Деточка! Не каждый в твой паспорт смотреть будет! Кто ты, да что ты!  Неси-ка ты документы в пединститут».  Маша почему-то сразу поверила ей, но всё равно попыталась что-то выяснить. Женщина молча, показала ей ручкой на фамилию. Маша с горечью пошутила: «Моя фамилия, наверное, зашифрованная!» Она посмотрела в лицо этой странной женщины, а та, словно зная о чём-то, известном им двоим, прикрыла веки.

 

            Документы Маша подала в пединститут. Но и там с нею тоже история, почти удивительная, приключилась.

              Экзамены Маша сдала  один на « хорошо», и два на «отлично», оценки по последнему, по сочинению, не объявлялись, вывешивался только список написавших на «неуд». Среди двоечников не обнаружив своей фамилии, Маша успокоилась. Ведь, если бы даже у неё была «тройка», а такого быть просто не могло, то  у неё уже был  проходной балл. Она и родителям в Белгород позвонила, мол, всё хорошо, должна быть зачислена. Счастливая, она  почувствовала  себя студенткой!

 

            Но в списке студентов-первокурсников её не оказалось?!  Она снова и снова перечитывала список, авось не соблюли алфавит, или где-то пропустили... В который уже раз пробегала она  глазами лист. И вдруг заметила какое-то, показавшееся ей  знакомым  имя - Виктория Попова. Где она уже видела его? Чтобы отвлечься от собственной беды Машенька зачем-то пыталась припомнить что-то про неизвестную ей Вику Попову. И вспомнила!  Эти  фамилия и имя,  стояли в списке написавших сочинение на «двойку»?! Как это? Почему это? Ответа не было...

 

            Дома несколько дней она не могла разговаривать ни с отцом, ни с матерью, как  приступала к рассказу , так начинал предательски дрожать подбородок и она заливалась слезами. Но пришлось всё-таки  рассказать  обескураженным родителям про всё, и про Викторию Попову, неизвестно,  как попавшую в списки, тоже. Отец рвался ехать в Харьков, скандалить с приёмной комиссией. Но решено было, что  поедет мать вместе с Машей.

 

            Маша-старшая, Марья Ивановна Миронова, как и её  полная тёзка –«Капитанская дочка», обратившаяся  к  самой императрице,  пошла прямиком к ректору. И, к радости Маши-маленькой, дело было улажено. Так Мария Яковлевна Цадкина стала студенткой-филологичкой.

 

            Вскоре  и Машины родители, обменяв белгородскую квартиру,  переехали на жительство в Харьков.

             На третьем курсе Маша вышла замуж за Мишу, тоже студента пединститута, только учился он на физмате. Миша был родом из соседней Полтавы, и родители его говорили  на украинском языке, «на мовi».

 «Вот сейчас у нас  настоящая  интернациональная семья», - говорил Яков Ефимович, радуясь счастью дочери.

            Получив дипломы,   и Маша с Мишей  начали в школе  работать, она – словесницей, он – физиком. Жили обе семьи, и пожилых, и молодых  в одной квартире, да и не просто в ладу между собою, а даже как-то  весело. Всё им было хорошо, а то, что у молодых детей не было, так Яков Ефимович утешал дочку с зятем, «Мишмаша», как он их прозвал: « Видно в школу вы для того и посланы, чтобы  других детей учить».

 

            Но вот и «перестройке» конец пришёл, и в один, совсем и не прекрасный день все они, и «МишМаш», и Мария Миронова и старый Цадкин вдруг стали гражданами независимой Украины. Они  этого как-то бы и не заметили,  если бы не началась тотальная «украинизация», а школа это ощутила первой. К счастью, старый Цадкин был уже на пенсии, он бы первый этого не смог бы перенести.

 

            Даже в школах с преподаванием на русском языке, резко сократили количество часов преподавания  русского и литературы, что тут же сказалось на Машиной нагрузке, и естественно, на зарплате. Мишину же школу сделали с преподаванием на украинском языке, и ему пришлось физику преподавать на «мовi». Он, прекрасно знающий  рiдну мову, возмущался.:«Ты понимаешь, - говорил он жене,- это прекрасный певучий язык. Я люблю говорить на нём, петь песни,  наконец, думать. Но не выработано было  на нём специальной  лексики, достойной предмета терминологии, чтобы преподавать физику. Надо всё сначала выработать, а потом уже преподавать.» Маша отмалчивалась. Ей самой было всё сложней на любимой работе, а кроме того, переживала она за внезапно притихшего отца.

 

Со старым же Цадкиным  произошёл случай (наверное, несчастный случай!?)  

Как-то он увидел на стене дома, неподалёку  плакат, на котором  было  написано печатными буквами: «Любiть Рiдну мову!»  И остановился, словно о чём-то раздумывал. Рядом  с ним, неведомо откуда очутился мужчина, тоже пожилой, с «опереточными» (на взгляд Якова Ефимовича) вислыми усами. Он-то и завёл разговор. Речь его Яков Ефимович охарактеризовал для себя, его речь, как суржик.

- Чого ж вы дивытесь, що досi прочитати не можете?

- Почему, - ответил Яков Ефимович, - просто раздумываю.

- Чо-о-го? – недоумённо протянул тот.

- Странный призыв - любить родной язык. Это ведь,  само собой разумеется.  Ты говоришь на нём, значит любишь.

- Эге,  ж! Вы оце як були провiдниками русифiкацii,  такi й  зараз!

- Что вы имеете в виду,- осторожно, предчувствуя подвох,  спросил Цадкин.

- Нiчого незвичайного, вы ж iмперськi  лакеi, тому ж росiйську, москальську лайку розповсюджуете.

Цадкин чуть не задохнулся, когда услышал, как его любимый, почти священный, язык обозвали «бранным», «языком оскорблений»...

 

- Да как у вас только язык поворачивается такое говорить, - только и смог вымолвить он.

- А що такого, вы евреi, хоч,  треба  казати -  жиды,  вы усi за москальську лайку, за мову мата. Та  ваша хвалена  русская литература - дура, - сплюнул тот, - гидко казати, ця литература створена iнородцями, вiд арапа Пушкина та шотландця Лерма, Лермонтова, до нiмця Блока та нiмкенi Цветаевой, та жидiв Пастернака з Мандельштамом, вот вам це все...

Он говорил что-то ещё, но Цадкин уже физически не смог услышать его...

 

Домой его привели какие-то люди, тщетно пытавшиеся вызвать по телефону-автомату «Скорую» ( стариков в «незалежнiй» уже не приезжали спасать ).

 

            На следующий день обнаружил Цадкин в нагрудном кармане своего пиджака листовку. На ней был избражён осклабившийся, с наполовину выбитыми зубами, пьяный мужик в кепке. Над его изображением было написано: « Пам’ятай! В Рассеi матом не ругаются... На ньом там разгАваривают. Матюки перетворюють Тебе в Москаля».  В ужасе он показал листовку только дочери.

Боже! - пробормотала Маша-маленькая,-  в третьем рейхе так карикатурно  рисовали евреев!

            После того случая  Яков Ефимович из дому больше не выходил. Только уговорил жену на отъезд. Она стала хлопотать о переезде на постоянное место жительства в Россию, в Белгороде ещё жили её родственники.

 Целыми днями старый Цадкин был погружён  в горестные раздумья о неправильности когда-то сделанного им шага – переезда из Белгорода в Харьков.

-Но кто ж мог знать, что развалится СССР! Это ж и воспалённом мозгу не уместилось бы - иногда он  шептал себе.

  Угас он.

-Преставился, - говорила его вдова. Она также, тихо, сошла в могилу вслед за ним. Сердечники, не смогли они к новой жизни приспособиться.

 

            Остались Миша с Машей, «МишМаш», по-отцовски, одни. Миша преподавал на мовi  да часто в объяснениях сбивался на русский.  Ежедневно нервничал,  доказывая начальству, что украинский,  пока что  не язык науки. И, конечно же, ему   начальство ставило  «на вид», что он хоть и украинец, но не «щирый», т.е. «не нацiонально свiдомый» да и жена  у него, мало того, что «украинка еврейсько-росiйського походження (происхождения)» так ещё и преподаёт русский язык и литературу. Хоть к тому времени, из-за почти полного «изгнания» русского из программы,  Маша работала  педагогом в «группе продлённого дня».

 

            «Оранжевая революция»  ужесточила гонения на русский язык.

-Какое счастье, что папа до этого не дожил, - подумала Маша, когда услыхала о запрете для учителей говорить и на перемене на русском.

Правда,  для Миши это оказалось роковым. У него случился, (он тоже оказался сердечником), обширный инфаркт.  В какой-то момент он даже потерял сознание. Но, когда  очнулся, то  первые его слова были: «Уезжать нужно, необходимо». Маша невесело пошутила: « Двое евреев разговаривают, подходит третий и говорит: «Не знаю о чем тут у вас разговор, но ехать надо».

 

            И начались Машины мытарства, из одной чиновничьей двери да в другую, подношения, подарки, взятки во всех присутственных местах...

 

            За полгода до отъезда у Миши случился второй, доконавший его, инфаркт. Из «МишМаша» осталась одна Маша.

 

             Уехавшая Маша, одиноко  жила и здесь, в Германии. Этот переезд, наверняка, был последней  в её жизни нелепостью, считала она.

Это ж надо было только додуматься, укоряла она себя: уроженка  России, отец- еврей, мать – русская,  гражданка Украины, проживает в Федеративной республике Германия.»

 Что, неприкаянная,  делает она здесь? И что осталось ей, кроме воспоминаний?  Да ещё русского языка, на котором она и думала и  говорила сама с собой...

 

            Вот и сегодня в  канун Нового года, она сказала:

- До следующего  Нового года скорей всего и не доживу...

 И ей припомнилась та листовка, что оказалась в отцовских руках в тот страшный день, про «Матюки, якi перетворюють Тебе на Москаля» и внезапно, она, совсем и  не пуристка, но нетерпящая матерщины, ( она воспринимала  её , как  нанесённое лично ей  оскорбление),   она, даже бранного слова за жизнь не сказавшая, неожиданно громко произнесла:

-А хули нам!

К списку номеров журнала «НОВАЯ РЕАЛЬНОСТЬ» | К содержанию номера